Молодые годы короля Генриха IV - Страница 116


К оглавлению

116

Тут-то мадам Екатерина и поняла, что внешнеполитические заботы слишкомотвлекли ее от наблюдения за семьей. Своему больному сыну она заявила:

— Пока я ездила к границе, ты был все время с корольком и самое важноепроворонил! Никогда тебе не стать настоящим государем. — Незачем было теперьщадить Карла! Ведь его дни сочтены!

Карл лежал, подперев голову рукою, и смотрел на мать тем же косящимвзглядом; он ей ничего не ответил. А мог бы сказать: «Я знал об этом». Но онтоже достиг границы, правда, иной, чем путешествующий двор, и вот онмолчал.

А мадам Екатерина уже не обращалась к нему, она говорила сама с собой: — Мневсе-таки удалось в последнюю минуту перехватить беглецов, оттого что кое-ктонаконец-то проболтался. — Кто — она не сказала. Тут в дверь постучали,оказалось — Наварра; как ни в чем не бывало, он потребовал, чтобы его впустилик королю. Но вместо этого услышал, как королева-мать приказала ответить ему,что король спит. Между тем она говорила громко — так не говорят в комнатеспящего. При столь явном унижении присутствовало большое число дворян.Наварра, опустив голову, торопливо удалился в свою комнату. Но с двери уже былисняты замки и задвижки, офицеры могли входить в любое время и заглядывать подкровати; так они обращались и с королем Наваррским и с герцогом Алансонским;эти же люди были в свое время одними из главных участников Варфоломеевскойночи. Так обстояло дело в Суассоне.

Д’Арманьяка, спавшего в комнате своего государя, обыскивали всякий раз,когда он в нее возвращался. Не только его — задержали даже королеву Наваррскую,пожелавшую пройти к своему супругу. Наконец ей разрешили побеседовать с ним приоткрытой двери. Но их подслушивали, поэтому она говорила шепотом и вдобавокпо-латыни.

— Дорогой повелитель, — сказала Марго кротко и печально, — вы очень меняобидели, и это после всего, что я сделала, чтобы спасти вас! Даже врачиповерили, будто я беременна. Увы! Этого не было и, боюсь, не будет. Когда мнепоказалось, что пора, я даже подвязала себе подушку к животу. Однако можнообмануть врачей, но не мою мать, и я не хочу даже говорить о том, что мнепришлось вытерпеть. И вот в то время, как я заботилась только о вашем благе,что вы задумали?

— Да ничего! — уверенно и небрежно бросил Генрих. — А что мне былозадумывать? Неужели ты не видишь, что твоя дорогая мамаша только ищет предлога,чтобы отправить меня на тот свет?

— И правильно делает, — отрезала Марго… другая Марго, принцесса Валуа. —Ибо вы враг нашего дома, вы хотите его погубить! — Другую Марго рассердила егонеискренность, и в голосе у нее появились жесткие нотки.

Но тем непринужденнее держался Генрих:

— Неужели ты веришь в какой-то заговор? Значит, по-твоему, я хотел призватьк нам пузатого Нассау? — Генрих надул щеки, запыхтел и мастерски изобразил, какдышит толстяк. Но она не рассмеялась, в ее прекрасных глазах стояли слезы.

— Даже мне ты лжешь, даже сейчас! — с трудом проговорила она. Но онпродолжал отрицать это, он дерзко подшучивал над нею и окончательно вывел Маргоиз терпения. Обозлившись, она крикнула ему на этот раз по-французски: — Нет, тыдурак, ты просто дурак! Нашел, с кем связаться! С моим братцем д’Алансоном! Ивоображаешь, что он будет хранить твою тайну!

— Он и хранил ее очень строго, — настаивал Генрих, только чтобы еще большераздразнить Марго.

Она и в самом деле потеряла всякую власть над собой и, наклонившись вперед,бросила ему в лицо: — Да это он и выдал тебя! — Но Генрих продолжалподзадоривать ее: — На худой конец — одной-единственной особе, и она мнеизвестна. — Тут Марго торопливо и необдуманно выпалила: — Дуралей, я-то ведьлучше знаю, кому! И эта особа, конечно, не стала долго раздумывать, она всевыложила матери!

Вот оно, признание. Значит, доносчица — сама Марго. Выдав свою тайну, онапочувствовала страх и тоску и отступила к двери. А он — у него и в мыслях небыло наброситься на нее; напротив, он добродушно крикнул в ответ: — Вот я иузнал наверняка! А тебе проболтался Ла Моль!

Ла Моль принадлежал к числу тех красавцев-мужчин, которые, подобно Гизу,гордятся своим ростом и мощными телесами. Марго питала к нему слабость, онанеизменно возвращалась к излюбленному ею типу мужчин. Генрих это видел,потому-то он и назвал имя Ла Моля, словно Марго уже настолько с ним сблизилась,что любовник мог посвятить ее в тайну своего сообщника д’Алансона, а она тут жепобежала с доносом к матери. Таков был скрытый смысл всего, что говорил Генрих,и вот он, наконец, с улыбкой бросил ей в лицо: «А тебе проболтался ЛаМоль!».

Она прикусила губу; она размышляла: «Ты сам виноват, ну и получишь рога».Придя к такому решению, она снова обрела всю свою кротость. Подошла к нему,преклонила колено и сказала с мольбой: — Дорогой мой повелитель, пусть междунами не останется и следа от этой ничтожной размолвки.

Затем она удалилась. А он смотрел ей вслед и думал о своей мести, так же какона о своей.

Скорее! Скорее! Заговоры следуют один за другим, как дни в замке Лувр, какмесяцы, а потом и годы. Решительный удар был намечен на одно февральское утро —двор как раз находился в Сен-Жермене. Генрих и его кузен Конде поедут на охотуи не вернутся. Страна восстанет, все «умеренные» уже наготове — католики ипротестанты. Губернаторы провинций поддержат, один гарнизон уже на нашейстороне. Принцам остается только пуститься в путь с пятьюдесятью всадниками, иони — в безопасности. А вместо этого арест, крушение всех надежд, вынужденный,унизительный отказ Наварры от всяких затей подобного рода и клятва никакихмятежников впредь не поддерживать, если они намереваются нарушить порядок в

116