Молодые годы короля Генриха IV - Страница 52


К оглавлению

52
оплачен и выполнен.

Несмотря на все эти наблюдения, он тщательно подражал каждому движениюВалуа: делал те же па, так же долго держал ногу поднятой и опускал ее почти нато же место, чтобы шествовать как можно медленнее и торжественнее. Рядом сГенрихом, вернее, несколько отступя, следовал его двоюродный брат Конце —единственный представитель бурбонского дома, который оказался налицо. Кактолько король Франции и его братья пригласительным жестом простирали рукуладонью вверх, прижимали ее к сердцу или снимали шляпу, Генрих и его кузенспешили проделать то же самое; они тоже были в положенной роскошной одежде —почти единственные среди гугенотов. Обе группы продолжали двигаться друг другунавстречу под звуки музыки, точно исполняя некий священный танец,соответствовавший высокому сану короля — избранника и помазанника божия. Онивсе более сближались, и каждая уже не производила впечатления какого-тонераздельного целого — уже бросались в глаза детали, а они всегда вызываютразочарование, нарушая словно бы уже достигнутое единство. И все болееподозрительными становились те, кто надел на свое лицо заказанную емуличину.

«Взять хотя бы де Нансея, — он мне вовсе не друг! Остережемся его! Онначальник личной охраны короля. Я заранее уверен, что мне еще придется увидетьего настоящее лицо, когда оно не будет почтительно улыбаться по заказу. Самоеглавное — внушить им такое уважение, чтобы никакие балеты были уже не нужны.Все это лица людей, которые нам ничего не забыли, а мы им. А какова, например,вон та улыбка? Кажется, это некий де Моревер?»

— Кузен, того придворного зовут не Моревером?

«И это называется улыбкой? Но ведь совершенно ясно, что ему гораздо большехочется убивать, чем кланяться! Моревера я возьму себе на заметку».

И все же самые убедительные открытия бледнеют и на время забываются, если кним случайно примешивается личное чувство неловкости, вызванное хотя быощущением того, что ты смешон. Но именно это и произошло, когда Генрих, подойдяближе, увидел иронию на лицах тех, кто находились в задних рядах и считали себяв полной безопасности. Генрих сразу понял, что давало королевским придворнымсознание их превосходства: убогий вид его свиты. Этого открытия он все времявтайне опасался и потому собрал вокруг себя тех, кто был одет получше. Их было,увы, немного, и, подойдя вплотную к партии Карла, они уже не могли заслонитьостальных, шагавших позади, — толпу людей в потертых колетах и запыленныхбашмаках. Гугеноты явились сюда в том виде, в каком были, когда их наконецпосле долгого ожидания у ворот подъездного моста впустили в этот ненавистныйЛувр — притом, разумеется, лишь самую ничтожную часть отряда. Но у них лицабыли не заказные, а настоящие, шершавые и обветренные, в отличие от гладких лицпридворных, и, не поддаваясь их слащавой любезности, они хранили выражениесуровости и благочестия. Там — тщеславный блеск и ледяная чопорность, здесь —неприкрытая бедность, которая явилась сюда требовать своих прав. Ведь людиГенриха вели войну ради того, чтобы жить, а иные — ради высшей жизни, иназывали они ее иногда верой, иногда свободой.

Впервые за все время, что Генрих был здесь, ему вдруг стало весело. Он готовбыл громко расхохотаться и, вероятно, с большим правом, чем царедворцы, которыетолько усмехались. Вместо этого, став перед Карлом Девятым, он сначала ударилсебя в грудь, а затем низко склонился и описал правой рукою круг у своих ног.То же самое Генрих проделал справа и слева от короля Франции и, вероятно,повторил бы поклон даже за его спиной. Но Карл привлек шутника в свои объятия инапечатлел на его щеках братский поцелуй, причем тайком ткнул его кулаком вбок. И тот и другой отлично поняли смысл этого жеста. Сейчас опять происходитта же пародия на почитание, которую некогда разыграл семилетний мальчик,встретившись с двенадцатилетним.

— Ты все такой же шут, — сказал Карл, но шепотом, и никто, кроме Генриха,его не слышал. Затем торжественно представил ему своих братьев, как будтовместе с одним из них Генрих не протирал штаны на школьной скамье, а позднее нестоял против него на поле брани. А сколько шалостей они вместе устраивали! Темвременем наверху снова скрипнуло окно — его закрыли, ибо цель комедии быладостигнута и проделка удалась. Теперь у деревенского увальня должно былосложиться впечатление, что эти Валуа — несколько странное, а в общем неплохоесемейство; так говорила себе старая королева, которая тоже была не лишенаизвестной доли юмора.

Но вот в оркестре все инструменты отступили перед арфами, и это послужилознаком для дам. А чтобы они его не пропустили, первый дворянин короля деМиоссен еще кивнул им. И дамы действительно двинулись с места, впереди обепринцессы. Они едва касались друг друга высоко поднятыми пальчиками, да и ножкиих словно не ступали, а парили над землей. Остановившись со своей свитоймолодых, нежноцветных фрейлин перед обоими королями, жеманницы-принцессы плавноопустились на колени, вернее, почти опустились, ибо все это совершалось толькоусловно, так же как и целование руки у короля Франции, причем благородство егодвижений казалось в этот миг поистине неподражаемым. Он сделал вид, чтоподнимает сестру, а затем подвел к ее повелителю, королю Наваррскому. И на этотраз Карл уже не сказал: «Вот тебе моя толстуха Марго».

Что же касается до самого Карла, то он подал руку Екатерине Бурбон. С нейоткрыл он шествие. И процессия под медлительную музыку чопорного танцадвинулась вокруг парка к птичнику. Здесь можно было полюбоваться причудливымипернатыми «с островов». Они искрились и сверкали в солнечных лучах не хуже

52