Молодые годы короля Генриха IV - Страница 173


К оглавлению

173

— Но вы целились в мой кафтан, — возразил Генрих.

— Сир, мы ваши…

— Кто стрелял в меня?

— Сир! — умолял его какой-то горожанин в кожаном фартуке. — Мне даваличинить кожаный футляр от вашего кубка! В заказчиков я не стреляю.

— Если уж непременно надо кого-нибудь повесить, — посоветовал другой, сперепугу набравшись смелости, — тогда вешайте, сир, только бедняков: их, понашим временам, развелось слишком много.

Генрих во всеуслышание заявил о своем решении: — Я не отдам города наограбление, хотя таковы правила и обычаи и вы, конечно, этого заслужили. Нопусть каждый пожертвует беднякам по десять ливров. Сейчас же ведите сюда вашегосвященника и вносите деньги ему!

Приволокли старика-настоятеля и попытались немедленно всю вину свалить нанего. Это он-де внушил жене возчика, будто ангел с неба возвестил прибытиегосподина маршала Бирона, а не господина короля Наваррского, и только подурости своей они заперли городские ворота. Они настойчиво требовали, чтобыстарец искупил вину города. Если уж не их и даже не бедноту — пусть хоть одноговздернут на виселицу; жители Оза никак не хотели расстаться с этой мыслью.Генрих был вынужден решительно заявить: — Никого не повесят. И грабить тоже небудут. Но я хочу есть и пить.

Этим случаем немедленно воспользовался один трактирщик и накрыл столы нарыночной площади — для короля, для его свиты, для консулов и состоятельныхграждан. Генрих потребовал, чтобы поставили стулья и для бедняков. — У нихденег хватит, ведь вы же им дадите. — Бедняки не заставили себя ждать, носамому Генриху никак не удавалось добраться до своего места из-за бесконечногомножества коленопреклоненных: каждый хотел удостовериться, что его жизнь и егодобро останутся в целости. Других-то пощадили, а меня? А меня? Это было полноеотчаяния нытье людей, которые никак не могут постичь, что же такое происходит,и глазам своим не верят, хотя и видят, что спасены; воспоминание о том, к чемуони привыкли, все вновь и вновь лезет в их одуревшую голову. Да тут можносовсем потерять душевное равновесие, а без него человеку жить нельзя.

Возчик, жене которого привиделся ангел, растерянно топтался на месте испрашивал каждого: — Что же это такое? — Все настойчивее, чуть не плача, ножмурясь, словно ему предстало целое воинство ангелов и ослепило его, спрашивалон: — Что же это такое, что тут происходит? — И наконец какой-токоротышка-дворянин в зеленом охотничьем кафтане ответил ему:

— Это человечность. Великое новшество, при котором мы сейчас присутствуем,называется человечностью.

Возчик вытаращил глаза и вдруг узнал господина, чью долговую расписку принялв уплату от трактирщика. Он извлек ее из кармана и осведомился: — Не оплатители вы это, сударь? — Агриппа поморщился и повернулся спиной к своему кредитору.А возчик удалился в противоположном направлении и, потрясая руками над головой,стал повторять новое слово, которое он услышал, но никак не мог уразуметь. Онозаставило его усомниться в прочности столь привычного мира долговыхобязательств и платежей: да, это слово повергло его в смертельную меланхолию. Ина одной из балок своего сеновала он повесился.

А на рыночной площади пировали. Девушки, приятно обнажив руки и плечи,подавали кушанья и вино, и гости горячо их благодарили, ибо перед тем несомневались, что для них уже настал последний час. В их разговорах мелькалоновое, только что услышанное ими слово, и они произносили его вполголоса,словно это была какая-то тайна. Но они с воодушевлением пили за молодогокороля, который без всякой их заслуги даровал им жизнь, пощадил их имущество даеще с ними вместе обедает. Поэтому они решили навсегда сохранить ему верность иусердно в этом клялись.

Генрих решил, что он действовал правильно и послужил своему делу. Смотрелон и на людей. И так как ему уже не нужно было завоевывать их, покорять,обманывать, он в первый раз взглянул непредвзятым взором на эти бедныечеловеческие лица, еще так недавно искаженные гневом и страхом, а теперь такиенеудержимо счастливые. Генрих сделал знак своему другу Агриппе, ибо знал, что утого уже готова песня. Агриппа поднялся. — Тише! — стали кричать вокруг.Наконец все затихли. Он запел и каждый стих пел дважды, причем во второй развсе подхватывали в бодром и быстром темпе псалмов:


Конец вам, христиане!
Увы! Спасенья нет.
Вы в темный век страданий,
В годину лютых бед
Поверили в людей,
Средь мрака и смертей.
Стоят повсюду плахи
И виселицы в ряд.
Рыдают люди в страхе.
Отчаянно вопят:
«Других на казнь ведите,
Меня лишь пощадите!»
И вот смешал великий князь земной
Людские добродетели с виной.
Добро ли, зло ли — все поглотит вечность.
Осанна! Воля нам возвращена.
Невинностью искуплена вина.
Виновного прощает человечность.

Высокие гости

События в Озе привели к тому, что маршал Бирон обозлился еще пуще, чем послесвоего поражения возле уединенной мызы «Кастера». Чтобы укрепить свое влияние,король Наваррский применял явно недозволенные средства — наместник всегда ихосуждал, — уже не говоря о том, что, по мнению старика, этому проныре неследовало бы пользоваться никаким влиянием. И теперь Бирона грызла мучительнаязависть. Его письма в Париж давно были полны жалоб на популярность молодогочеловека и на его безнравственность. Но после захвата Оза в них слышалосьпрямо-таки смятение. Генрих-де пренебрег законами войны, он не стал ни грабить,ни вешать; больше того, он подрывает самые основы человеческого общества, ибопирует за одним столом с богатыми и бедными, без разбору.

173